— Я слышал, — сказал Смолин. — А власти наши, увы, индифферентны и финансировать создания музея здесь никак не собираются...

— Увы...

— Вот видите, — сказал Смолин предельно осторожно, старательно подпуская в голос грусти, даже печали. — И возникает дилемма — быть может, лучше все же продать картины, чем подвергать их риску гибели...Так они, по крайней мере, попадут в хороши руки, пусть и поодиночке. А если... Мне невыносимо думать, что картины могут пропасть. Нельзя же тридцать лет торговать антиквариатом и не п р о н и к н у т ь с я, не картошка ж со свеклой, право...

— Я нисколько не сомневаюсь в ваших побуждениях, — сказала старушка. — Эта тревога делает вам честь, Василий Яковлевич. Но не все так печально, знаете ли. Есть варианты...

— То есть?

Она бледно улыбнулась. В голосе звучало даже некоторое торжество:

— Представьте себе, появилась возможность создания музея на основе мастерской... Только подробностей я вам пока не открою и не просите — и потому, что меня настоятельно просили, и из чистого суеверия...

Будто над ухом выпалили из парочки стволов! Он подобрался как волк перед прыжком, он стал собранным, но внешне это, конечно, никак не проявилось, поза осталась столь же небрежной, а выражение лица — столь же безмятежным. Мысли прыгали лихорадочно. Означает ли это, что бабку кто-то о б х а ж и в а е т? Невозможно ж поверить, что у городских чиновников вдруг ни с того, ни с сего вспыхнуло наконец желание бескорыстно уберечь нешуточные культурные ценности — не замечалось за ними отроду такого альтруизма и филантропии. Кампаний по сбережению культурного наследия Шантарска не намечается, никто, облеченный властью, ситуацией не озабочивался, сверху указаний не посту пало... Ох, не нравится все это... Но бабульку пытать бесполезно, уж ежели интеллигентка старого закала дала кому-то слово держать все в тайне, так и будет...