— Я вас прекрасно понимаю и не спорю, — сказал Смолин. — Не думайте, будто я не понимаю... Но если мы будем реалистами, Фаина Анатольевна... Суровыми реалистами, увы... Ведь при этом автоматически возникает вопрос, к у д а... Простите за некоторый цинизм, но вы ж не вечны... Я это говорю не с превосходством, а с полным пониманием: мне пятьдесят четыре как-никак наличествуют и хвори, и з в о н о ч к и, так что сам не из бодрых вьюношей... Наследников, вы сами признаете, нет. Случись что — не дай бог, не дай бог! — все это, — он сделал плавный широкий жест, — отойдет государству, то есть, практически, никому. А государство... Я о государстве, признаюсь, не самого лучшего мнения. В первую очередь оттого, что государство высоко летает и к мелочам не снисходит. Это мы с вами понимаем, что значат эти картины, а вот поймет ли случайный чиновничек занятый осмотром бесхозного имущества... Я торговец, торгаш, чего уж там — но я-то, Фаина Анатольевна, по крайней мере, прекрасно осознаю, чем торгую, а вот равнодушные нынешние к л е р к и... Тысячу раз простите, что я затронул столь деликатные вопросы...

— Ну что вы, — сказала старушка с грустной, отстраненной улыбкой. — Все правильно, все логично. Я и сама знаю, что п о р а. И знаю... задумывалась не раз. В самом деле, музей наш коллекцию брать отказался, ибо помещениями не располагает...

Смолин скорбно, с самым искренним сочувствием покивал. Старушка о потаенных пружинах такого решения, конечно же, ведать не ведала. Но причина-то, если наедине с самим собой, в том, что директор музея, лет двадцать собиравший нагрудные знаки Российской империи, перед парочкой подсунутых Смолиным уникумов, конечно же, не устоял. Обошлось это Смолину штуки в три баксов, зато директор (пусть и презирая себя чуточку в глубине души), так и будет отговариваться перед старушкой нехваткой помещений и десятком других причин...