Нечто вроде этого произошло и с покойным Бедрыгиным: внезапно, в результате совершенно непонятного уму процесса угодившего в струю. Дешевле чем за пять штук баксов картина средних размеров в столицу не уходит — а в Москве тамошние жуки накручивают еще процентов двести. Вот только спрос превышает предложение раз в несколько: процентов девяносто бедрыгинских полотен, имевшихся в Шантарске в частном владении, уже в ы с о с а н о, словно нехилым пылесосом, а те закрома, на которые словно, прости Господи, собака на сене, сидит бабушка Фаина Анатольевна, остаются недоступны... Потому что у бабули, изволите ли видеть, идеалы и убеждения, ничуть не изменившиеся с тех времен, когда по этой вот комнате носился экспансивный Фидель с тяжело топотавшим по пятам Никитой. И не нужны бабуле деньги, поскольку они, по большому счету, пошлость и грязь, и ничего ты с ней не поделаешь...

Утомился наш божий одуванчик, повествуя о временах теперь почти былинных, приутих, чаек стал прихлебывать... И Смолин, воспользовавшись паузой, крайне осторожно произнес:

— Фаина Анатольевна, вам бы, право, следовало написать мемуары. Вполне читабельно было б даже в наши непростые времена. Врут все, будто нынче успех имеют только детективы да порнушка, серьезная литература тоже в ходу... Но я не об этом сейчас, уж простите великодушно... Если вернуться к нашему старому разговору о продажах...

Он отставил чашку (тоже антиквариат, ага, из знаменитых некогда китайских сервизов с сиреневыми цветами, былой ширпотреб, но поди нынче найди...), сделал паузу, глядя проникновенно, предельно честно, где-то даже наивно чуточку. Никак нельзя было п е р е ж и м а т ь.

Старушка отставила пустую чашку, ее сухая рученька поднялась в определенно непреклонном жесте — и ясно было уже, что очередной раунд проигран.